В.Э. Борисов-Мусатов: потерянная страница творчества художника

В.Э. Борисов-Мусатов: потерянная страница творчества художника

В 2016 году, работая в Отделе рукописей Государственного Русского музея с архивными документами В.Э. БорисоваМусатова, мне удалось обнаружить небольшой ранний акварельный эскиз, который до сих пор оставался неизвестным. Эта работа одного из наиболее лирически самобытных мастеров Серебряного века позволяет глубже понять характер поэтического мышления художников эпохи модерна. Причем не только самого Борисова-Мусатова, но и других символистов, творчество которых определяет стилистику искусства рубежа XIX–XX веков. 

…я не могу заставить молчать свое сердце…
…в душе я все-таки Дант. 
В.Э. Борисов-Мусатов

…вершина поэзии – там, где она обрывается. 
Пауль Целан

История искусств, как никакая другая наука о творчестве, постоянно убеждает в том, что притягательная неочевидность прошлого способна проясниться и приблизиться к современности посредством художественных образов. В романтическую истину «произведения искусства» как «единственного способа обрести Утраченное время» художники рубежа XIX–XX столетий поверили с особой искренностью и вдохновением. Ощутив себя современниками собственных мечтаний, реальных и воображаемых воспоминаний, художники-символисты сделали попытку пластически запечатлеть невидимую сущность души, скрытую в одиноких глубинах внутренней жизни. Подобное стремление выявить визуальный строй индивидуальной грезы привело к сложению в искусстве модерна полифонической системы уникальных в своем визуальном лиризме художественных образов. 

Именно к таким «обретенным» образам, образам-мечтам относится и вышеупомянутая акварельная миниатюра В.Э. Борисова-Мусатова. Принадлежа к мифотворческой сфере воображения, она влечет за собой разговор на разные темы. Прежде всего, данный набросок позволяет рассмотреть иконографические и стилистические особенности языка Борисова-Мусатова, с неожиданной зрелостью и законченностью проступившие в этом раннем опыте художника. Кроме того, работа позволяет по-новому взглянуть на ту малоизученную страницу самовыражения мастера, которая была связана с поэтическим характером его мышления и даром литературного высказывания. Извлеченная из забвения акварель Борисова-Мусатова, на столетие затерявшаяся в архиве художника, побуждает более внимательно отнестись к его поэтическим опытам, которые до сих пор не были предметом специального искусствоведческого анализа, оставаясь, в определенном смысле, областью «потерянных» страниц.

Не стоит забывать, что притяжение возможностей вербального творчества испытывали многие художники-символисты на разных стадиях эволюции романтико-символистского мировоззрения (от прерафаэлитов и художников модерна вплоть до сюрреалистов). Так, например, Одилон Редон не оставлял пера на протяжении всей жизни. Причем наиболее характерный для графики и живописи художника фантасмогорический лиризм, основанный на смешении воспоминаний, снов и вымыслов в духе Эдгара По или Стефана Малларме, характерен для небольших «экстраординарных» рассказов художника – своеобразных философских поэм  в прозе, которые были введены в научный контекст лишь в 2000-х годах. «Я страдал, я любил; меня истощала горечь, но сердце мое оставалось чистым у ваших берегов. <…> О Одиночество, неотвратимое благо, дух, врачующий истощенное сердце. <…> О Поэзия, о Прародительница, источник силы и свободы, наполни, наполни меня своими волнами любви, счастья и веры», – писал Редон о «берегах» грез  в рассказе «Он мечтает», делясь тем опытом стихотворческого одиночества, который являлся (и является) неизбежным условием и следствием рождения уникальной поэтической формы. Именно поэтому в произведениях символистов всегда ощутимо меланхолическое настроение, грусть, которая отстраняет художника, тоскующего по иллюзорному образу, от привычной действительности: «Полюбить искусство (я говорю в полном смысле слова) – это все равно, что полюбить смерть. Чем больше его любишь, тем хуже. Оно у автора берет все в жизни и ничего обратно уже не дает. Чем больше художник его любит, тем вернее он умирает для жизни <…>  и тем больше он выражается в своих произведениях <…> тем больше будет его бессмертие в искусстве. Так что конечная цель, стремление истинного художника есть буддизм, отречение от всего темного, и потому истинный художник сквозь чистейшую призму искусства должен смотреть на жизнь. И тогда он получит величайшее наслаждение – полнейшее спокойствие, погружение в нирвану, наслаждение созерцанием своего искусства», – писал Борисов-Мусатов. В этом откровенном признании художника очевидно особое поэтически-субъективное восприятие символистами таких мучительно амбивалентных для сознания категорий, как время и смерть, оборачивающихся в искусстве завороженным «созерцанием» гармонии вымышленного счастья, творческой «нирваной» беспредметной любви. «Счастье, которое дает творчество во всех его случаях, есть самое величайшее счастье человека. Это счастье позволяет всю жизнь любить безответно и вполне прощать за это», – считал художник. 


Полный текст статьи читайте в выпуске альманаха

Выпуск:  Выпуск № 1, 2017 год
Автор:  Ольга Давыдова
Кол-во иллюстраций:  12